Нектар вдохновения или корабль дураков?

.

«Роскошная природа Эльзаса в садах и полях изливает приезжающему все свое плодородие, и в пенящейся радости подает смертному нектар вдохновения…» – отметил в своих записках русский историк Николай Карамзин после путешествия по Эльзасу. С тех пор прошло много времени, но край, восхищавший его, так же красив и преисполнен радостью. Другой русский путешественник, Александр Сергеевич Пушкин, как известно, слывший гурманом, проявил равнодушие к красотам здешней природы, испытав прямо противоположные чувства к местной кухне: «…и Стразбурга пирог нетленный». Предполагается, что предметом бурного восхищения поэта оказалась привычная для каждого эльзасца гусиная печень, запеченная в тесте. Видимо, он не проявлял рвения в дегустации вин, иначе вкус этого блюда остался бы ему незнаком, ведь знаменитый страсбургский пирог принято подавать в конце обеда.


Сумев сохранить собственную культуру, Эльзас бережно хранит то, что получил в наследство от германских и французских предков. Здешние жители охотно соглашаются со словами безвестного автора, назвавшего их край «самой французской из германских провинций и самой германской из французских». Впервые увидев эту землю, застыв в изумлении от вида гор, хвойных лесов, крепостей, залитых солнцем виноградников и утопающих в цветах деревень, Людовик XIV воскликнул: «Какой прекрасный сад!».

Всего двумя столетиями раньше отношение великих к Эльзасу в целом и к столице края в частности было не таким благодушным. Себастьян Брант – ученый с поэтическим даром, в течение жизни почти не выезжавший из Страсбурга, – считал земляков-бюргеров глупцами, а населенный ими город сравнивал с кораблем, плывущим в никуда. Будучи строгим моралистом, он критиковал все и вся, но не от злобы, а, напротив, от бессилия что-либо изменить. Еще одной причиной столь напряженных отношений с обществом могло быть одиночество: поэт не знал личного счастья, поскольку всегда был погружен в работу. Ему пришлось немало потрудиться, прежде чем чопорные бюргеры Страсбурга признали его равным. Для того чтобы стать одним из них, нужно было обладать многим, а у сына деревенского трактирщика Бранта был только ум, которым он воспользовался очень умело (простите за каламбур!).
Изучив в Базеле юриспруденцию и некоторые другие науки, молодой бакалавр владел энциклопедическими познаниями, свободно говорил на латыни, начал изучать язык эллинов и понемногу сочинял. Сначала были выпущены в свет небольшие юридические статьи, затем герр Себастьян перешел к теологическим и литературным текстам, в частности попытался переосмыслить труды средневекового немецкого моралиста и сатирика Фрейданка.
Свободное от писательства время приходилось отдавать службе, чего требовало звание профессора канонического и римского права, а также должность декана юридического факультета. Кроме того, неплохой доход приносила адвокатская практика, поэтому время нужно было уделять и ей.

К 1494 году перо Бранта заострилось настолько, что сумело удивить весь литературный мир Европы. Он опубликовал «Корабль дураков» (нем. Das Narrenschiff), куда «погрузил» своих современников, описав почти все известные человеческие слабости в стихах и без аллегорий, присущих ранним произведениям подобного рода. Помимо прямой и, надо сказать, весьма жесткой критики, книга содержала недвусмысленные рисунки – гравюры на дереве, большую часть которых выполнил неизвестный тогда Альбрехт Дюрер. Книга привлекала очень удачным сочетанием иллюстраций и текста, но широкому ее распространению более всего способствовала печать, такая же молодая, как и создатели книги.
По стилю «Корабль дураков» напоминает сатирико-дидактические поэмы позднего Средневековья, так называемые зерцала, с неудачного выпуска которых начинал свои великие дела Гутенберг. Себастьян Брант, в отличие от предшественников, видел в человеческом несовершенстве не проявление греха, а результат неразумия. Предметом его сатиры становились не грешники, так широко представленные в средневековых «зерцалах», а безобидные глупцы. Брант изобразил глупость гротескно, чтобы люди могли увидеть в героях себя и осознать свое подлинное обличье. Пониманию в целом несложных метафор помогали пословицы и поговорки, искусно вплетенные в поэтический текст:

Их всех, которые тут есть,
Представить вам имею честь
Вот одного – мой текст ему
Не по душе, как я пойму.
А этот не прочтет ни слова,
Но на картинке, как живого,
Заметит среди прочих рож
Себя и даже с кем он схож.

Рисуя человеческую глупость во всех проявлениях, поэт составил каталог всех ее видов. На его «Корабле…» собрались 111 глупцов из всех сословий, которых нетрудно было привлечь обещанием легкой жизни в Наррагонии – стране лени и глупости.

Душеспасительные книжки
Пекут у нас теперь в излишке,
Но, несмотря на их число,
Не уменьшилось в людях зло:
Писанья эти ничему
Теперь не учат! В ночь и тьму
Мир погружен, отвергнут богом,
Кишат глупцы по всем дорогам.
Жить дураками им не стыдно,
Но узнанными быть обидно.
«Что делать?» – думал я. И вот
Решил создать дурацкий флот…
Галеры, шхуны, галиоты,
Баркасы, шлюпки, яхты, боты.
А так как нет таких флотилий,
Всех дураков чтоб захватили,
Собрал я также экипажи,
Фургоны, дроги, сани даже.
Глупцам нет счета в наши дни:
Как мухи, суетясь, они
На корабли спешат, летят —
Быть первыми и здесь хотят.

Несмотря на желание автора, героям добраться до берегов Наррагонии не удалось, и неудивительно, ведь судном тоже управляли дураки, поэтому оно было обречено блуждать по волнам. Собрание глупцов возглавлял мнимый ученый, желавший прослыть эрудитом, но в самом деле знавший лишь несколько латинских слов и собиравший книги, чтобы сойти за умного. Среди толпы отплывающих Брант представил дураков самых разных видов – шарлатанов-медиков, азартных игроков, модниц и модников, ветреных родителей, скряг, взяточников, пьяниц и тех, кто чрезмерно увлекался едой:

Бродягой, нищим тот умрет,
Кто вечно кутит, пьет и жрет
И лишь с гуляк пример берет.
Колпак ты на того надень,
Кто день и ночь, и ночь и день
Рад брюхо поплотней набить
И полной винной бочкой быть,
Как будто жизнь он взял на откуп
С единой целью: больше в глотку б!
Он за день виноградных лоз
Погубит больше, чем мороз.
Дадим такому человечку
На корабле глупцов местечко!

Обаятельные и не очень, дураки Бранта олицетворяли все виды глупости, многие грехи и пороки своего времени. Каждому из них поэт читал проповедь, обильно украшая ее сентенциями. Подобное цитирование Библии и античных авторов является традиционным приемом сатирической литературы позднего Средневековья. Брант обличал жадность, распутство, грубость, расточительность, зависть, лесть, неблагодарность и другие пороки, источником которых, по его мнению, являлся недостаток ума:

Ума набраться рад бы всяк,
Но, если глуп ты, как гусак,
Умней не станешь – так иль сяк!
Тот, кто, внимая мудрецам,
Ума не приумножит сам, —
Дурак: все знать он хочет, но
Все ему слишком мудрено.
Глупцов легко распознавать:
Что увидали – то и хвать!
Известно испокон веков:
Новинка – слабость дураков.

В целом Брант создал картину запутавшейся в противоречиях эпохи. К самым большим недостаткам он относил себялюбие вкупе с корыстолюбием, разделяющее людей и ведущее к гибели общества. Культ «господина Пфенинга» грозил заменить моральные идеалы, но спасение было возможно, для чего дураку нужно было увидеть собственную глупость, а знание о самом себе способно превратить глупца в мудреца. Автор считал, что именно внутренняя культура может исправить человечество.
Судя по успеху поэмы, современники Бранта уже вышли на путь исправления: резкий сарказм лишь изредка вызывал протест и гораздо чаще побуждал к размышлениям.

«Корабль дураков» – первая германская книга, получившая массовый международный успех. Достичь такого удалось лишь Гёте с его романтическим «Вертером». Книга многократно переиздавалась на немецком языке, потом была переведена на французский, голландский, английский. Первый (оригинальный) вариант на латыни сделал ее достоянием всей культурной Европы. Являясь лучшим в свое время, это произведение не обошлось без подделок и бездарных продолжений, зато вызвало ряд подражаний, в том числе такое известное, как «Похвала глупости» Эразма Роттердамского. В городских летописях оно упоминалось не раз, и не однажды хронисты замечали, что книга усиливала характерное для той эпохи ожидание конца света, в данном случае связанное с наступающим 1500 годом. Страхи оказались напрасными, поскольку единственным запомнившимся событием того года стал приезд в Страсбург Себастьяна Бранта, не просто известного, а овеянного славой.
Поэт вернулся в родной город, чтобы остаться в нем навсегда, получил место секретаря в суде и до самой смерти был доверенным лицом городского главы. Говорили, что он оказывал очень сильное влияние на общественную и культурную жизнь города, благо тому способствовало расположение императора Максимилиана I, который сделал его своим советником в германских делах. Крайне религиозный, Брант не упускал случая засвидетельствовать почтение к церкви. Если учитывать набожность и высокое положение поэта, кажутся странными его выпады против французского короля. Впрочем, с южными соседями эльзасцы не ладили никогда.
Еще одним знаменитым юристом из Страсбурга был Жак Стурм – современник создателя «Корабля дураков», теолог, один из глашатаев Реформации. Пользуясь терпением местного епископа, он организовал в городе протестантскую гимназию. Главной целью этого учреждения являлось воспитание нового человека, интеллигентного мещанина, «исповедующего новую веру и верующего в гуманизм». Действуя до середины XVI века, школа Стурма активно привлекала в свой штат лучших молодых ученых со всей Европы и в силу своего высокого уровня едва не преобразовалась в университет. Повышению статуса помешала победа императора Карла V над протестантами. Католическая церковь Страсбурга обрела утраченные было права и потребовала покорности от всех, включая Стурма. Глава школы своим принципам не изменил, впал в немилость и был вынужден завершить преподавание, а с ним и карьеру проповедника.

Один из главных теоретиков реформы – Мартин Бюсер – родился в Селесте, начав подниматься по служебной лестнице в общине доминиканцев уже в Страсбурге. В 1521 году, мечтая о женитьбе, он добился от папы освобождения от монашеского обета и стал светским священником. Бюсер долго служил пастором в церкви Святого Томаса и по должности выполнял ту же миссию, что и Стурм, а порой и вместе с ним. Духовники-единоверцы участвовали в синодах, устраивали диспуты, словом, активно проповедовали идеи Лютера и в итоге претерпели гонения вместе со всеми протестантами. После победы Карла V отец Мартин был изгнан из Страсбурга, но, получив приглашение из Кембриджа, переселился туда и умер вдали от родины. Вскоре пришедшая к власти католичка Мария Тюдор (Кровавая) объявила мертвого Бюсера еретиком, заставила раскопать могилу, сжечь останки, а пепел выбросить в Темзу. Сменившая ее Елизавета была протестанткой и, желая исправить жестокость сестры, реабилитировала память эльзасского пастора, хотя устраивать новую могилу не посчитала нужным.
Настоящее торжество культуры в Страсбурге наступило с приходом французов в середине XVII века. Каждый уважающий себя бюргер старался посетить Париж, а потом открыть салон, если не литературный, то хотя бы музыкальный. Высший свет города тогда жил по французскому образцу, чему, кроме преклонения перед «королем-солнце», способствовал приток молодежи: толпы юных дворян – отпрысков лучших фамилий Франции, Германии, Англии, Швеции и Швейцарии – заполонили город, заодно захватив скамьи местного университета. Среди них был и скромный мещанин Иоганн Вольфганг Гёте. Он прожил в Эльзасе всего год (1770–1771), но именно здесь, по собственным словам, сделал первые шаги в мире культуры. Усердно занимаясь медициной, 20-летний Гёте видел себя поэтом и, чтобы реализоваться в этой сфере, бывал в литературных салонах чаще, чем в своей комнате в старинном доме на набережной Святого Томаса. Страсбург подарил начинающему писателю встречи, ставшие решающими для дальнейшей карьеры. Он познакомился с поэтом Гердером, раскрывшим ему тайны поэтического ремесла, и испытал страстное влечение к дочери пастора Фредерике Брион, отношения с которой стали темой вдохновенных стихов о любви.
Наряду с поэтическим и другими нерациональными видами искусства, в Эльзасе бурно развивались общественно-полезные его типы, например керамика, в которой местные мастера достигли больших высот. В свое время вся Европа пользовалась посудой «Hannong», выпущенной на фаянсовом заводе в Страсбурге. Компания всегда принадлежала одной семье и по традиции называлась по имени создателя Шарля Франсуа Аннонга. Безвестный француз прибыл в Страсбург, имея небольшой капитал и большие планы. И то и другое удалось реализовать к 1724 году, когда к семейному заводу «Hannong» был присоединен товарищеский «Haguenau». Обе фабрики быстро набрали обороты, благо выпускаемые на них тарелки, чашки, вазы, суповые миски были удобны в пользовании и мило украшены, отчего пользовались хорошим спросом. Дело отца продолжил Поль-Адам Аннонг, но житейские неурядицы заставили его покинуть Эльзас, и оставшиеся без хозяина заводы пришли в упадок.
Восстановлением семейного предприятия занялось третье поколение рода, точнее, внук Шарля Франсуа – Жозеф Аннонг. В 1760 году, обосновавшись в Страсбурге, он отремонтировал и запустил завод, сумев вернуть изделиям былой престиж. Однако воспользоваться успехом не пришлось и ему. Через 20 лет предприятие было ликвидировано, а последний владелец уехал в Мюнхен, где умер, оставив после себя добрую память и замечательную посуду, ныне хранящуюся в музеях Страсбурга.

Коммерческий успех города во многом обусловил прилив свежих сил. Немаловажной причиной расцвета послужило и то, что мастера, торговцы, люди искусства и науки прибывали из Франции, страны передовой, открытой всему новому. Между тем богатству одних противостояла бедность других, что вызывало волнения в народе. Пожар сословной борьбы пришлось тушить либеральному аристократу барону Фредерику Дитриху, который, будучи представителем Людовика XVI в Страсбурге, не только принимал наказы местных бюргеров, но и старался их исполнить. В 1789 году население взволновалось настолько сильно, что едва не разгромило ратушу. Судья вышел в отставку, народный любимец Дитрих стал мэром и с поддержки бюргеров приступил к реформам. Начавшаяся вскоре война предоставила барону возможность проявить себя в армейском деле. Подавая пример солдатам, он храбро шел в атаку, распевая революционную Марсельезу, которую по его же заказу написал поначалу безвестный капитан. Дитрих слишком открыто выражал свое недоверие якобинцам и, когда эта партия все же пришла к власти, мэр лишился сначала должности, а затем и головы.
В Страсбурге той поры отмечался угрожающий рост числа пивных и табачных лавок. Однако в целом городская торговля оставляла желать лучшего ввиду больших налогов и плохого состояния дорог – давней гордости Эльзаса. В канун Великой французской революции примерно пятая часть горожан существовала на грани нищеты. Сам город, перенаселенный, задыхавшийся в крепостных стенах, требовал не только расширения, но и коренной реконструкции. Собственно, работа в этом плане началась еще при «короле-солнце», но градоустройство в то время было нацелено на красоту и потому не решало даже малых городских проблем.
Архитектор Робер де Котт не пытался бороться ни с перенаселением, ни с теснотой улиц. Его задачей являлось украшение, с чем он справлялся блестяще. Француз был потомственным зодчим, следовательно, имел авторитет и принимал внушительные заказы. Ему поручали работы в Версале, перестройку монастыря Святого Жермена, часовни Инвалидов и Дворцовой молельни. В Страсбург он прибыл уже академиком, главой парижской фабрики гобеленов и главным королевским архитектором. Такой человек мог заниматься только дворцами, один из которых – роскошное жилище епископа Рохана – находился в столице Эльзаса. Де Котт составил план реконструкции, успев лишь ее начать. Продолжил перестройку его молодой коллега Жозеф Массоль, который после того возвел еще и коллеж иезуитов, лицей Фюстэль, замок для семьи Дитриха и дворец для графа Ханау-Лихтенберг, впоследствии переоборудованный в ратушу и оставшийся в этом качестве до сих пор.

Славу Страсбурга по-своему создавал художник Гюстав Доре. Он любил этот город, несмотря на то что видел его только в детстве: рожденный в Эльзасе, он с 10 лет жил в Германии, но образ родины остался в памяти мастера навсегда. Чарующей красоты пейзажи – лесные чащи, виноградники, развалины замков, старинные городки – красной линией проходят через творчество Доре, возникая даже там, где северная природа, казалось бы, не совсем уместна. Ему довелось иллюстрировать лучшие произведения мировой литературы: Библию, «Ад» Данте, рассказы Бальзака и сказки Перро, «Приключения барона Мюнхгаузена» Распэ, «Дон Кихота» Сервантеса. Художник умер в 1873 году на чужбине в расцвете сил, так и не побывав в Эльзасе. Судя по памятнику в Страсбурге, земляки сумели оценить любовь, которую он испытывал к далекой, но недосягаемой родине.
В Страсбурге очень много памятников, по которым можно изучать историю. Бронзовая статуя перед главным корпусом университета свидетельствует о пребывании в городе Гёте. Прославленный поэт «прогуливается» на постаменте из белого мрамора, чем смахивает на толпящихся вокруг студентов. Своеобразным памятником, кстати, опровергающим злую критику Бранта, является и сам университет (франц. Universite de Strasbourg), один из самых старых в Европе, а во Франции – второй по важности после Сорбонны. Это почтенное учреждение с коротким перерывом действует в Страсбурге с 1621 года. Вначале его славу составляли факультеты естествознания и юриспруденции; на последнем в свое время обучались Гёте и Наполеон.

После поражения Франции во Франко-прусской войне 1870–1871 годов, Страсбургский университет как «рассадник французской косности» был закрыт, а вместо него в городе появился «передовой» Университет кайзера Вильгельма. В 1919 году, после воссоединия с Францией, власти Эльзаса решили его восстановить, и с тех пор это учебное заведение больше не закрывалось. В годы Второй мировой войны университетская профессура вместе со студентами перебралась в Клермон-Ферран, где примкнув к Сопротивлению, оставалась до 1945 года. В течение последующих 20 лет, действуя на прежнем месте, в Страсбурге, университет настолько разросся, что его решено было разбить на 3 подразделения, которые теперь принято считать самостоятельными учебными заведениями: университеты имени Луи Пастера, Марка Блока и Робера Шумана. Университет Пастера состоит из факультетов точных и естественных наук, наук о Земле, отдела математики, институтов физики, физики Земли, химии, физиологии и биохимии, ботаники, зоологии и общей биологии, геологии и геофизики. К нему же относятся медицинский факультет, астрономическая обсерватория и 2 научных колледжа. Заведение, получившее имя Марка Блока, включает в себя историко-филологический факультет, а также отделения католической и протестантской теологии. В университете Робера Шумана занимаются будущие специалисты в области права, криминально-исправительных и разнообразных экономических наук.
Новое здание Страсбургского университета можно рассматривать как место встречи с великими личностями, например с Готфридом Вильгельмом Лейбницем или Иммануилом Кантом, которые имели непосредственное отношение и к нему, и к самому городу. Теперь место старого университета занимают элегантные корпуса Академии наук, которую строили еще «те» французы в 1825 году. До прихода германцев в одном из них находились известные всей просвещенной Европе Музей естественных наук, библиотека, Анатомический музей и обсерватория. Напротив университета и поныне действует ботанический сад с открытым английским парком и оранжереями, где сегодня, как и два столетия назад, по вечерам играет музыка.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.