Маленькая Франция в большой

.

Присоединение Эльзаса к Франции в конце XVII века сильно повлияло на его развитие, но, к счастью, в лучшую сторону. Став центром провинции, Страсбург утратил вольность, зато приобрел благополучие, чем хоть немного порадовал своих побежденных граждан. Как ни странно, местным жителям редко докучали проходившие через их город армии, напротив, присутствие военных, особенно французских, оживляло торговлю и возобновляло угасавший время от времени вкус к роскоши. Стремление бюргеров жить в красоте и комфорте еще более усилилось после прихода к власти Наполеона, когда это явление захватило не только патрициев, но и простых горожан.

Подражая французам, они приоделись в шелковые сюртуки, покрыли вихрастые головы шляпами, стали расшаркиваться при встрече и, с трудом подавляя в себе бережливость, тратили деньги так же изящно, как это делали офицеры. Увы, для грубоватого эльзасца парижский шик оказался недостижимой мечтой, хотя некоторые его черты все же были заимствованы. Примером тому послужил роскошный дар, преподнесенный жителями Страсбурга Наполеону, который любил этот город и проявлял о нем отеческую заботу. В 1805 году страсбуржцы подарили ему дворец Рохана, где император впервые услышал Марсельезу, как говорили, в исполнении самого автора.

Похожей популярностью пользовался и назначенный Наполеоном префект Лезье-Марнези. Страстный революционер, сторонник всего нового, он стремился к переменам и умел воплощать то, что задумывал. При нем город разросся по населению и площади, вышла из упадка промышленность, начали ремонтировать старые дороги и строить новые, но самое главное – оживилось сельское хозяйство. Особым вниманием префекта пользовались марена, сахарная свекла, табак и хмель – культуры, ранее не знакомые эльзасцам, но полюбившиеся настолько, что через десяток лет после их появления на здешних полях Страсбург походил на крестьянский амбар. Экзотическая марена с древности использовалась в медицине; позже из ее корней выделяли ализарин – вещество, входившее в состав художественных красок.
Эпоха, революционная в политике, для Страсбурга стала таковой и в отношении техники. С приходом Наполеона было налажено почтовое сообщение с Парижем и странами Восточной Европы, но самым потрясающим новшеством оказался оптический телеграф Клода Шаппа. Создатель удивительного прибора имел духовное звание и большие познания в физике, что к тому времени уже не мешало друг другу. Его устройство, или, по определению самого автора, семафор, впервые заработало невдалеке от Парижа, у знаменитой заставы Этуаль. Опыт был удачным, но прошел незамеченным. Кроме того, после испытаний кто-то выкрал все телеграфные принадлежности. В усовершенствованном виде устройство позволяло «писать в воздухе немногочисленными буквами, простыми, как прямая линия, из которой они составлены, ясно различаемыми одна от другой и передаваемыми быстро и верно на большие расстояния».

В самом деле, по телеграфу Шаппа известия передавались фантастически быстро. Например, от Страсбурга до Парижа депеши доходили всего за 1,5 часа. Скорость обеспечивали станции, расставленные по прямой на расстоянии видимости в подзорную трубу. На каждой из них возвышалась мачта с подвижной линейкой на верхнем конце. С помощью шнуров и блоков она принимала около 200 положений, воспроизводя и буквы, и целые слова. Работники одной станции следили за коллегами с другой, чтобы, получив от соседей сигнал, немедля передать его дальше.
Идея передачи слов на большие расстояния путем манипуляций с деревянными балками не была новшеством, ибо ее уже высказывал римский полководец Вегеций Флавий. Неизвестно, как воспринимали ее люди античности, но цивилизованные, казалось, европейцы, поначалу не видели в телеграфе ничего, кроме «каких-то досок, которые двигались сами собой».
Однажды, еще во время опытов, странную машину заметили крестьяне и, узнав, что ее владельцем является священник, следовательно, враг революции, разбили телеграф и едва не убили самого Шаппа.
К счастью, в Конвенте, куда изобретатель подал прошение с просьбой построить пробную линию, оказался депутат Ромм, большой любитель физики и механики. Прочитав описание телеграфа, он долго восторгался идеей и даже написал доклад, где изложил мысли по поводу его использования: «Во все времена чувствовалась необходимость в быстром и верном способе сообщения на дальних расстояниях, особенно во время войны, как на суше, так и на море. Чрезвычайно важно немедленно извещать о событиях, передавать приказы, давать знать о помощи осажденным городам или окруженным неприятелем отрядам…»
Весной 1809 года австрийская армия осадила Мюнхен, и парижане могли бы нескоро узнать об этом, не будь телеграфа, который уже несколько лет действовал на франко-германской территории. Получив известие, Наполеон пришел на выручку баварцам и, разгромив неприятеля, вознес хвалы не Господу, а изобретателю Шаппу.
Занимаясь разработкой, усовершенствованием и воплощением в жизнь своего творения, мсье Шапп терпел насмешки. Когда же семафор стал реальностью, сарказм сменился откровенной травлей: недоброжелатели пытались приписать авторство телеграфа разным особам, начиная c Вегеция Флавия и заканчивая чьим-то дедушкой. Ими, несомненно, двигала зависть – чувство, погубившее не одного гения. На мягкого впечатлительного Шаппа критика подействовала слишком сильно. В июне 1805 года тело изобретателя было обнаружено в колодце: он решил покончить с собой, как говорилось в предсмертной записке, «чтобы избавиться от удручающего состояния духа».
Оптический телеграф Шаппа просуществовал около полувека, пока не был вытеснен электрическим телеграфом. Кроме императора, им пользовались работники железной дороги, работа которой без быстрой связи вдоль линии уже тогда представлялась невозможной. Впрочем, современные семафоры являются всего лишь разновидностью оптического телеграфа Шаппа.
В Эльзас это чудо техники пришло немного позже и дольше использовалось, сначала для передачи правительственных депеш, а затем и на железной дороге Страсбург–Париж, открытой в 1852 году. Незадолго до того канал, проложенный от Роны до Рейна, сделал возможным пассажирское судоходство по великой реке. Примерно в то же время горожане получили долгожданный мост, соединивший Страсбург с германским Келем.
В правление Наполеонов металлические мосты – железные и чугунные, сложной и простой формы, красивые и не очень – начали появляться в городе один за другим. Конструкция моста, возведенного в 1841 году близ церкви Святого Томаса, основывалась на каркасе, составленном из полых чугунных арок.

Расцвет эльзасской промышленности ярко проиллюстрировала техногенного вида табачная фабрика. Вопреки мрачным прогнозам новейшие технологии не превратили Страсбург в «гнездо железного дракона». Уютный бюргерский городок таковым и остался, более того, вновь возводимые здания умиляли мягкостью форм и нежностью красок: в мире царил романтизм, безусловно, влиявший на архитектуру.
В 1840 году скульптор Филипп Грасс торжественно представил жителям Страсбурга статуи Гутенберга и Клебера. Вполне возможно, что представление состоялось вечером, ведь большая часть улиц к тому времени уже освещалась фонарями. Появление Оперы и консерватории подтвердило репутацию главного города Эльзаса как центра культуры. С поддержки доброго правительства Франции местные власти претворяли в жизнь программу всеобщего образования, и первым шагом в этом деле стало возрождение университета. Строительные достижения затронули все сферы городской жизни, не исключая и такое консервативное явление, как церковное зодчество: доживший до тех пор храм Святого Петра Старого обрел красивую и просторную пристройку.
Пожалуй, единственным почти не затронутым влиянием техники местом в Страсбурге осталась Маленькая Франция. Научная мысль не проникла сюда до сих пор, видимо, не смогла пробиться сквозь ветхий фахверк или просто заблудилась в узких кривых улочках. А может быть у нее просто не было лодки, чтобы переправиться через каналы и многочисленные рукава Иля, ведь этот живописный район, подобно Венеции, стоит на воде. В общем, здесь все сохранилось таким, каким было в XVII веке, когда в кварталах, прилегающих к центру, но отрезанных от него водой, поселились французские офицеры.
Прошло совсем немного времени и уже не военные, а ремесленники стали здесь полноправными хозяевами. Именно они сделали это место таким живописным, камерным, запоминающимся. Глядя на аккуратные жилища рыбаков, мукомолов, кожевенников, особенно те, что стоят по краям Кружевной улицы, невозможно догадаться о том, кем были их первые владельцы. Почти все они занимались физическим трудом, а некоторым бедность не позволяла называться бюргерами. Между тем их дома были чисто побелены и украшены цветами, гирляндами, декоративными панелями.

Если бы жители Маленькой Франции соревновались в красоте своих домов, то победителями наверняка оказались бы дубильщики кож, некогда обитавшие чуть выше шлюза. Возводя жилища, вольно или невольно кожевенники придерживались эльзасского стиля и строили близко к воде, по сторонам от сторожевых вышек с грозными названиями Башня палача, Башня французов и Башня цепей. Человек, далекий от германского бытия, может подумать, что назначение высоких черепичных крыш – только лишь услаждение взора. Однако подобная конструкция играла чисто рациональную роль, в данном случае связанную с процессом дубления кож. Хозяева раскладывали сырые шкуры на пологих скатах крыш, здесь же их очищали, подсушивали на солнце, а потом спускали на чердаки, где окна и особая, пропускавшая воздух кровля, позволяли доводить кожу до нужного состояния. Белые домики кожевенников стояли тесными рядами, словно поддерживая друг друга, чем напоминали своих хозяев, когда те нестройной шеренгой возвращались домой из таверны «Lohkas», которая уже сотни лет существует в своем прежнем качестве.
В этом квартале прошлое настолько явственно, что вряд ли кто-нибудь удивится, если из распахнутого окна с толстыми мутными стеклами вдруг выглянет розовощекая особа и, оглашая улицу криком, начнет расхваливать свой товар, но, скорее всего, пригласит в гости.

Сегодня воспользоваться подобным приглашением можно без опаски, не то что в пору, когда квартал только формировался. Тогда гость в лучшем случае обменивал всю свою наличность на безделушки. Самым неприятным исходом могла быть «французская болезнь», из-за которой, собственно, район и получил название. Для удобства подобных гостей в Маленькой Франции действовал госпиталь, где от сифилиса лечили вначале солдат Франциска I, а потом и всех остальных. Судя по тому, что больница закрылась больше столетия назад, моральный облик жителей Страсбурга сильно изменился. Только название района – очаровательного, застывшего в своей старине, изрезанного каналами и увитого цветами – напоминает о былых беспорядках. Впрочем, пикантное прошлое нисколько не умаляет его красоты и обаяния.
Высоконравственные обитатели квартала предпочитали собираться у храма Святого Фомы. Ныне одно из старейших сооружений города, основанное ирландскими монахами в XII веке, легко узнать по массивной колокольне. Внутренней его достопримечательностью служит орган, на котором не раз играл Альберт Швейцер. Теперь в церкви Святого Фомы располагается самый многочисленный в Эльзасе лютеранский приход.

В Средневековье горожане наконец-то смогли укротить окружавшую их воду, и та, перестав вредить, начала приносить пользу. Без нее не могли бы действовать мельницы, устроенные на рукавах Иля так, чтобы поток, не бурля, а мягко струясь, направлялся к крытым мостам и туда, где располагались ремесленные мастерские. Без воды не могли обходиться небольшие ткацкие и гончарные фабрики, кузницы, типографии: стремительно набиравшая обороты промышленность превратила тихие жилые кварталы в индустриальные. В начале XIX века в зажиточных домах Маленькой Франции появились первые холодильники, вернее, примитивный их вид – ледники, поначалу охлаждавшие комнаты во время жары. Глыбы льда привозили c Альп по реке и продавали за большие деньги. У страсбургских буржуа обладание ледниками являлось знаком социального отличия. Теперь этот способ охлаждения используется не для комнат, а для продуктов, но не из-за нехватки средств, а из любви к истории.

Все здания Маленькой Франции сегодня обитаемы, и многие нисколько не изменились ни снаружи, ни внутри. Даже невнимательный взгляд отметит странное для нашего времени отсутствие антенн (простых, не говоря о спутниковых), кондиционеров, линий электропередач, светящихся рекламных щитов. Старина здесь сохраняется с германской рачительностью и французским вкусом. Кстати, даже вино в местных кабачках осталось таким, каким было сотни лет назад. Нынешние рыбаки и дубильщики кож не утруждают свой разум глобальными проблемами. Они трудятся и отдыхают, наслаждаясь покоем в средневековом заповеднике, где время остановилось, но жизнь продолжается.
Теперь Маленькая Франция не просто жилой район, но самое популярное в Страсбурге место для прогулок, благо добраться до нее не составляет труда – всего несколько минут пешком от собора или площади Гутенберга. Каменные мосты, деревья, склонившие свои кроны над каналами, сувенирные лавки с окнами из цветного стекла, бесчисленные кафе и рестораны с коваными вывесками делают эту часть старого города нереально красивой, похожей на декорацию кукольного театра или иллюстрацию к сказкам братьев Гримм.
Вся Маленькая Франция представляет собой сплошную пешеходную зону. В отсутствие автотранспорта передвигаться можно по воде на речных трамвайчиках с огромными окнами и прозрачными крышами. Некоторые из них оборудованы специально для туристов. Длительность каждой речной экскурсии не превышает 2 часов, в течение которых можно просто любоваться тем, что медленно проплывает мимо, а можно послушать лекцию, как всюду в Европе, записанную на трех языках – французском, английском, немецком. Речные трамвайчики едва умещаются в узких каналах. Когда уровень воды понижается, легко вообразить, что судно опускается в глубокий колодец, на дне которого, по местному преданию, звезды светят даже днем.

В 1800–1870 годах облик Страсбурга изменился не столько из-за больших достижений в технике, сколько из-за стремления горожан к красоте и комфорту, что вполне позволяли мирные времена и здоровая экономика. Мечта о красивой жизни обрела материальные формы и уже не волновала обывателей так сильно, как некоторые политические вопросы. Средневековье ушло в прошлое, но угроза нападения оставалась реальностью, и не очень приятной, если учитывать, что город вместе со всем Эльзасом все еще был предметом спора между двумя агрессивными державами.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.